«Не было альтернативы»: почему Октябрь спас Россию от превращения в Московское княжество

7 ноября в СССР был всенародным праздником — посмотрите хронику демонстраций на Красной площади, и вы увидите весёлые, искренние лица. В Москве власти иногда «заорганизовывали» шествия, но в провинции они происходили импровизированно: чем меньше село, тем больше самодеятельности. Прошло 109 лет с Октябрьской революции, а споры о ней не утихают. Можно её превозносить, можно хаять — но есть факт, который трудно оспорить: без большевиков Россия, скорее всего, распалась бы на части. Альтернативы Октябрю просто не существовало.

Праздник, который отобрали

Пришедшие в 1991 году к власти демократы решили выкорчевать «коммунистический» праздник. В 1996 году Борис Ельцин «изволил» переименовать 7 ноября в День согласия и примирения. Представьте, что французы взяли бы и переименовали День взятия Бастилии 14 июля — в День согласия и примирения. Абсурд очевиден. В 2004 году праздник отменили вовсе, а взамен предложили 4 ноября — День народного единства. Якобы в этот день в 1612 году закончилась Смута и «все русские люди объединились».

На самом деле в этот день капитулировал польский гарнизон в Москве. Поляки обиделись — и на целых пять лет оставили русских в покое. В итоге война с интервентами перешла в страшную гражданскую войну от Вязьмы до Казани и от Соловков до Астрахани: с ноября 1612 года по 18 октября 1617-го, когда противник возобновил активные действия, погибло больше людей, чем во всех эксцессах 1605–1612 годов. Так что «день единства» исторически выглядит куда менее однозначно, чем хочется его создателям.

А 7 ноября — по сути день преображения России.

Революция, которой предшествовала революция

Октябрь стал прямым результатом Февральской: к моменту её начала против царя выступила вся Россия — от солдат и матросов до высших генералов и даже Синода РПЦ. Показательный эпизод: 27 февраля командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов попросил Синод выпустить воззвание, осуждающее демонстрантов. Синод отказался и хранил гордое молчание до 9 марта, когда официально признал Временное правительство: «Свершилась воля Божия. Временное правительство вступило в управление страной в тяжкую историческую минуту».

Все эти разнородные силы ненавидели друг друга. Обычно после свержения старого режима начинается гражданская война. Но полномасштабной войны весной-летом 1917 года не было — по одной причине: все группировки были слишком слабы, чтобы взять страну под контроль, и, пользуясь безвластием, лишь набирали силы.

Пять властей вместо одной

Советские историки писали о «двоевластии» весны-осени 1917 года. На деле властей было куда больше. В Малороссии их насчитывалось четыре: Временного правительства, командования военных округов, Советов и самозваной Центральной Рады. А в деревнях добавлялась пятая — местные «батьки», чья сила росла день ото дня. При этом самой слабой из всех была власть Временного правительства.

Временное правительство оперативно создало управленческий аппарат из земцев и структур военно-промышленных комитетов, но всенародной поддержки так и не получило. «Временные» смертельно боялись генералов, но не могли опереться на солдатские массы, не желавшие воевать «до победного конца». Поэтому Керенский и компания начали строить собственную армию из националистов: «украинизированные» корпуса, чехословацкий корпус, польский легион и даже дамские «батальоны смерти». Генералы Ставки, в свою очередь, готовились к захвату власти и ждали только повода — резкого ухудшения ситуации на фронте и в тылу. Советы активно вербовали сторонников: если весной 1917-го большевиков в них было совсем мало, то к августу они доминировали почти повсеместно. Националисты от Финляндии до Закавказья при попустительстве Петрограда создали параллельные структуры власти и к 25 октября поставили под ружьё от 800 тысяч до миллиона человек.

С марта 1917 года по стране расползалась вялотекущая гражданская война: полыхали барские усадьбы, и к октябрю почти вся помещичья земля была поделена. В Закавказье сепаратисты нападали на воинские эшелоны, убивали сопротивляющихся солдат и забирали оружие.

Единственное место в бывшей империи, где с марта по конец 1917 года была твёрдая власть, — Кронштадт. Там 3 марта 1917 года произошла собственная социалистическая революция: матросы «вывели в расход» сотню офицеров, ещё триста арестовали. На следующий день вся власть на Котлине перешла к новоизбранным Советам рабочих, солдатских и матросских депутатов. Самое поразительное: к 2 марта на острове не было ни одного большевика — в восстании участвовали лишь пара студентов-эсеров, «косивших» от фронта и никак не связанных с руководством партии. Кронштадтский Совет издал декреты о восьмичасовом рабочем дне, отделении церкви от государства — опередив большевиков на полгода. Первые семь большевиков прибыли в Кронштадт лишь в начале апреля 1917-го.

Итого: Временное правительство не управляло страной, а Советы, генералы и сепаратисты лишь делали вид, что подчиняются ему — да и то не всегда.

Мысленный эксперимент: уберём большевиков

Попробуем убрать большевиков с политической сцены, скажем, в августе 1917 года: лидеры уехали за границу, партия распалась. Кто мог бы воссоздать державу? Керенский с Милюковым? Скобелев и Мартов? Корнилов с Деникиным? Ответ очевиден: без большевиков Российское государство в лучшем случае превратилось бы в Московское княжество с границами XV века.

Восставшее крестьянство большей частью пошло за большевиками; часть — к Махно и атаманше Марусе. К белым генералам крестьяне шли только по мобилизации и под угрозой расстрела. Значительная часть жителей национальных окраин тоже примкнула к красным, другие — в национальные армии; к белым — опять же лишь под дулом. Что же касается Керенского, Милюкова, Мартова, Чхеидзе и прочей компании, то в годы Гражданской войны они по-прежнему болтали — но нигде не возникло ни меньшевистских, ни эсеровских, ни кадетских, ни октябристских армий или даже дивизий.

Нравится это кому или нет, но только большевики могли сохранить державу в границах 1917 года — пусть с небольшими потерями.

Революции, определявшие эпоху

Взятием Бастилии и Зимнего дворца можно восхищаться, можно возмущаться, можно ёрничать. Однако обе революции за считанные дни перенесли Францию и Россию совсем в другую эпоху: на месте дикой феодальной сословной монархии возникли современные государства. А последующие десятилетия мировой истории определялись Великой Французской и Великой Октябрьской революциями.

109 лет спустя главный урок остаётся прежним: история не терпит сослагательного наклонения, но иногда мысленный эксперимент необходим. Он показывает: альтернативы Октябрю не было. Была лишь альтернатива распада — и его цена, как показывает опыт Смуты 1612–1617 годов, куда страшнее любой революции.